[песенка про родину]

с чего начинается родина
с глухой и привычной тоски
с чего начинается родина
с того, что не видно не зги

а может она начинается
с фальшивой слезы на щеке
с хороших и верных товарищей
убитых в соседнем дворе

с чего начинается родина
и где ей не видно конца
вранье навсегда продолжается
на мне уже нету лица

а может она начинается
с того, что мне стыдно сказать
и поздно восторженно каяться
и жгучий позор прикрывать

с чего начинается родина
с того, чему нету конца
и пусть это все продолжается
как сбывшийся сон подлеца

с чего начинается родина?
с чего? мне никак не понять
кладбищенский воздух, пожарище
разбитая черная гать…

4 Сент 2017

манский, "родные"

1. Такая история. Шла вчера вечером домой, с мыслью почитать книжку про Парк Горького и пописать что-нибудь. В дверях мне встретились Поля и Никита. И предложили пойти в кино. На последний фильм Манского, «Родные». Я как –то сразу согласилась, хотя вот последний фильм про Корею, вроде, был не очень, а «Труба», вроде, крутой был. С «Родными» другая история, сам материал украинского конфликта так весом, груб и зрим, что его трудно испортить. Короче, пришли мы в этот Garage Screen, народу в зале человек десять. Манский по скайпу выступил. Начинается кино. Там первая фраза закадровый голос Манского: «Я никогда не думал, что буду снимать это кино». И ведь действительно не думал. (Здесь еще нужно написать про Манского, который два года живет в Риге, потому что Мединский обещал не давать ему денег, из –за его «антигосударственной позиции», и про Бабченко, который уехал из России, и теперь мотается по разным странам, не оставаясь нигде больше, чем на три месяца, но убежища не просит, надеясь все же вернутся в Россию когда –нибудь).

Я не могу даже рассуждать про это, как про кино. Скорее как про единственное, о чем вообще стоит вести речь. Никакой «Ученик», никакой «Левиафан» не покажет глубины падения нашей страны, не покажет глубины той ямы, в которой мы оказались после 2014 года. Манский сам из Украины, во Львове у него мать и тетя, родственники в Одессе, в Крыму и в Донецке. Со всеми ними он пообщался, всех снял. Тех кто говорит «Крым жалко, а Донбасс пусть забирают уже», тех, кто снимает со стен плакаты с Михалковым, тех, кто провожает сыновей армию, и тех, кто радуется присоединению к России и говорит: «Русские на войне своих не бросают». Все это страшно до одури. Упитанный мужичок из Крыма, который остался без футбольной команды, потому что крымскую футбольную команду никто не признает; сестры, которые перестали общаться даже по скайпу, и всего страшнее тот полуглухой дед в Донецке, который садится в плотную к телевизору, слушает российскую пропаганду, а потом говорит про злобных американцев, и про то что «я все в голове держу». А еще вот та тетя, которая из Крыма, и которая со всеми рассорилась. И стоит одинокая на площади в новый год, и слушает речь Путина про семейные ценности и любовь к родине, пока кругом ликует пьяный народ. А еще ругань сестер по скайпу, когда камеру ловит черно-белое фото на стене, старый снимок, где эти сестры еще молодые и дружные, не ведающие, не подозревающие ничего о той страшной розни, которая будет между ними.

А еще страшней финальные кадры, где показана Москва. Мартовское утро 2015 года, после праздничного концерта в честь присоединения Крыма на Васильевском спуске. Бомж, который кутается в целлофан, цветы, на месте убийства Немцова, выброшенные плакаты «Спасибо Путина за Севастополь», еще что-то… Вот это выжженное поле, вот эти праздники на могилах, вот это бесчувствие, и равнодушие, это и есть моя страна. Это так страшно, так больно, и стыдно, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И эта война, развязанная злобным карликом, с нашего молчаливого попустительства, и мои руки, которые тоже ничего не сделали, и теперь навечно в крови. Я ничего не хочу сказать. Просто я никогда не думала, что буду смотреть такое кино. Просто я пытаюсь вспомнить то время, когда на моей душе не было этого страшного несмываемого пятна, этого позора, и я не могу его найти, я уже не помню, что когда –то было иначе.

на скамейке у бога нет таких запасных

на скамейке у бога
нет таких запасных
там володя и леша
смотрят светлые сны

там где белые ночи
горький запах с невы
и разорваны в клочья
ленинградские сны

там где марсово поле
петроградским кустом
через дырку в рубахе
светит алым мостом

по разобранным рельсам
будто поезд звенит
и бутылка боржома
все карман холодит

все мы родом оттуда
поросло трын-травой
и на мокрых скамейках
продолжается бой

что в руках остается
только зелень стекла
ветер треплет на солнце
золотые слова

а беспамятству — длится
а горячим — гореть
к этим призрачным лицам
на попутках лететь

6 июля 2017 года

(светозарову, герману, кармалите и гранину… всем моим ушедшим петербуржцам)

(no subject)

она сидит в вагоне поезда «москва –таллинн» на нижней полке в таких черных блестящих ботинках. и тут к ней подходит подружка, такая кругленькая толстенькая мадам, типаж моей мамы, кровь с молоком, уют и пряники: «ты что кровать, не стелишь? ну как стели, давай». «а я спать не хочу». «а тебя никто не заставляет, у нас коньяк есть, двести грамм». «а почему так мало?». «потому что кому-то на работу завтра». «а кому –то не на работу». и тут эта кругленькая, которая постарше, лет пятьдесят, наверно, она поворачивается ко мне, и я вижу на ее огромной сисястой груди портрет сталина. прямо могильным холодком повеяло на меня. так домашняя, пироги и борщ, и тут сталин вдруг, на футболке. хотя, чего тут странного. жуть в том как раз, что это ужасное очень близко подходит к нашим домам. так, моя собственная мама мне и говорила: «сама бы пошла воевать на донбасс, если бы была помоложе. только если убьют, так сразу. не хочется калекой быть».

подслушанное

и подслушанное что –то в аэропорту... села в самолет и долго пялилась на облака, потом отвлеклась и стала слушать разговор пассажиров сзади. девушка рассказывает своему соседу. «я сама в крыму родилась. но с десяти лет уже в москве. часто в крым летаю, у нас там квартира в алуште, нужно документы менять, теперь же крым перешел в состав россии. столько волокиты. а вот мне муж прислал фотки, со вчерашних покатушек. все девочки такие, интересно, куда с кем. они с друзьями часто катаются на мотоциклах на воробьевых горах. я тоже раньше любила. правда, теперь чаще вторым номером. мы с сережей так и познакомились. я сидела на заднем сиденье машины. а он стоял рядом на мотоцикле на светофоре. я его сфоткала и выложила в группу «мотопапарацци». он увидел снимок, и полайкал мои фоточки. я полайкала его фоточки. так и познакомились. потом он помогал мне мотоцикл через всю москву перегонять. я его спросила : «кем ты работаешь?». а он ответил: «садовником». я такая: «хаха». а оказалось, что он работает в питомнике, ну скоро меня к себе перетянул. теперь я разбираюсь в растениях. ну вот допустим хочет медведев себе дачу засадить, делает заказ, потом наши ребята едут, высаживают. а еще у нас есть «реанимация». приходит заказчик и спрашивает: «можно мне поговорить с еленой?». а ему говорят: «она в реанимации». он: «как же, я же полчаса назад с ней разговаривал». а реанимация — это специальное место, если дерево больное поломанное, его накрывают черным мешком— и в реанимацию».

Collapse )

контакты

семь дней ходила по крыму, пила крымское вино, укрывалась крымским одеялом и ничего не чувствовала [мама, мы все тяжело больны. семь дней ходила по крыму, сидела в крыму, спала в крыму, укрывалась по ночам крымским одеялом, пила крымское вино, ела крымскую камбалу, смотрела задумчиво на горы, и говорила «красиво», и ничего не чувствовала, (у меня с этим миром повреждены контакты) все было далеко и размыто, все было как фотообои, как подложка на вебкамере. а потом приехала в москву, вышла из аэропорта, и никого не спросив, пошла и села в автобус до домодедово, как местная. вдохнула полной грудью городскую вонь, и мне стало хорошо и привольно. и сердце часто-часто застучало как перед встречей с возлюбленным. и ехала потом в полупустом метро, пересчитывая сладкие названия, «орехово», «каширская», «технопарк». и что-то широко и волнительно замирало в животе. и оживленные разговоры в автобусе («да, привет! я уже отзвонилась в испанию, что прилетела. как там хорошо было! наконец-то я вернулась в себя. которая нормальная, такая хохотушка, такая веселая, не какая-то зануда страхотная…»), и подслушанное что –то в аэропорту (…) наполняло сердце живостью и трепетом. как дождь около курского вокзала. как участливость попутчиков (словно наутро после большой беды), как транзитное ничего.]

Collapse )

юг

Поездка в К. это не испытание на прочность, не сакральный опыт, но все –таки что-то особенное. Проверка на прочность нашего неумного бога, хляби небесной, что там разверзнется, что дрогнет у меня под ногой. Нет, ничего страшного, земля не обрушилась у меня под ногами, когда я сошла с трапа в Симферополе. Страшно было раньше. Страшно было в автобусе Санкт- Петербург –Москва, который отходил от Обводного канала (там, в метро я встретила Наташу, что может быть прекраснее, чем спеша на вокзал встретить знакомого, прихвастнуть своим отъезжающим счастьем. так я когда –то встретила лизу воробьеву, которая уезжала в казахстан. в общем, все желаемые сценарии сбываются, как мечталось), который не автобус а китайская пытка. я все извертелась как на раскаленных углях, и не могла уснуть. москва встретила арктическим холодом, старорежимной неприветливостью, руки замерзли до онемения, я натянула на них носки, и бродила вокруг тверской, не понимая, где здесь парад, почему все перекрыто за пять метров до металлоискателей, и как пройти в kfc. девятимайская москва запомнится как особая выжженная земля, как память о том, что интересы пушек и танков по –прежнему выше интересов людей.

[9 мая]
Collapse )

(no subject)

как будто в вечной мерзлоте
проталинка тугая
и рвется петелька из рук
не успеваю

как будто крошится морозное
стекло
и мне в который раз легко-легко

скорее наутек
и сердце взапуски
бумажная луна
порвется на куски

как будто пуговка в горсти
пусти-пусти
на дальних тропках,
где подснежнику цвести

на дальних поездах
короткие броски
вокзальные случайные мазки

на первых переплетах будто лето
в предчувствии рассвета

бессонница, стихи
и музыка в ночи
иначе: дурные сны, бумага
и двадцать строк о том,
что ничего уже не надо.

3 марта 2017 г
Белые Столбы.

(no subject)

ладно послушай,
соломенный ветер в просеке
рвет переборки
ломает пустые отсеки
крошится дерево
тают молочные льдины
так же стремительно
будто ложится на спину
раненый зверь
и уходит костями навек
что остается?
якорь, стена, человек
радио, шепот и брызги
и мертвые дали
я к вам пришел
как последний
посланник Гедали.

(белые столбы,2017)